Алексей Коимшиди (kromni) wrote,
Алексей Коимшиди
kromni

Categories:

История одной понтийской семьи. Часть 9 - продолжение.

Девятая часть получилась слишком объемной, потому пришлось разбить на два поста. Начало здесь.

...Бывает, что у вмерзшего судна надо заштопать электро- или газосваркой какую-нибудь часть, точнее залатать. Вплотную у борта судна вырубается траншея, она за ночь промерзает еще глубже, вы еще слой снимаете и так можно выморозить любую часть ниже ватерлинии, которая в основном и ржавеет. В случае оплошности, если вы пробьете корку, траншея тут же зальется водой, и вся работа насмарку, и все без зарплаты. Работаем минут по 15-20, потом в теплую курилку. Тут можно и согреться и перекусить и выпить по маленькой и подымить… Без дела там сидеть не очень уютно, и я тоже начинаю курить. В Заводовке курили многие пацаны, в техникуме тоже, а я не мог себе позволить тратить на курево оторванные от семьи деньги, а здесь я сам зарабатываю и не хочу быть «белой вороной».
Слава Богу, в затоне я работаю не часто. Меня и начальство и товарищи жалеют, «Зябликом» прозвали. Но я и в цеху план не могу выполнить больше, чем на 60-70%. Работа ведь в основном физическая. Надо вручную пилить, строгать, делать дверные ключи. Иногда отправляют в литейный цех, там работа не сдельная и можно сачкануть, а потом еще и молоком за вредность полакомиться…
Я и здесь комсомольский вожак. В крохотной заводовской комсомольской ячейке был секретарем. В техникуме все четыре года являлся членом бюро судомеханического отделения, а здесь - зам. секретаря довольно крупной организации, ответственный за политико-воспитательную работу. Во как!
Стыдно быть отстающим и меня переводят в нормировщики к ассу своего дела Асову Сан Санычу, москвичу, приехавшему на заработки. Он единственный ходит в обливной дубленке и единственный, кто пьет только с получки и по праздникам. Он был мастак на приписки к дебильным нормам времени, а тут еще палочка выручалочка в моем лице. Наиболее спорные наряды подписываю я. Ну что взять с несмышленого новичка, а еще комсомольского деятеля. В общем, и к этой адской жизни я стал привыкать.
Питался в основном в большой ведомственной столовой. Все овощи мороженые: картошка, лук, морковь, свекла… Только капуста квашеная, а мясо – тушонка. Рыба почему-то только океанская мороженая, и селедка бочковая. Из алкоголя только спирт. Водка только по большим праздникам. Она при температуре ниже 40º замерзает, а почти все склады холодные. Вина и шампанское – в ресторане. А вот спирт 96% на каждом углу, в бутылках и в розлив. Мы дома за ним ходили с чайничком. Бутылки на троих много, а оставлять на другой день не приучены. 200-300 гр разводят пополам с водой - и будте здоровы. Иногда выпендриваемся друг перед другом и пьем чистый спирт, запивая потом глотком воды. Но пить чистый спирт надо уметь. Я тогда сжег себе всю слизистую оболочку, и временами и сейчас дает о себе знать, и я с ужасам вспоминаю свою дурную молодость.
Зимой в Якутске дни короткие. Холодный диск солнца, больше похожий на луну едва встает над горизонтом и через три-четыре часа снова заходит. Туман в сильные морозы такой, что днем в 10 - 15 метрах не узнаешь знакомого человека. Одни силуэты редких прохожих. Усы, брови, ресницы и края шапок покрыты густым слоем инея от выдыхаемого теплого воздуха. Говорят, что плевок долетает до земли в виде ледышки, но сам не проверял, а вот падающих на лету воробьев видел. Дверь в избу открываешь и ворвавшийся в тепло ледяной воздух сразу превращается в облако пара, и не сразу разглядишь кто вошел. Местным ко всему этому не привыкать, а мне... Конечно уютнее, чем в яранге на крайнем севере, или на колымской зоне но...
Представьте себе, приходишь с работы домой в не очень теплую клетушку, а телевизоров то тогда в Якутии еще не было. Ну почитаешь немного...А потом? Правильно! Картишки! "По маленькой в Очко" т.е в «Двадцать одно» на деньги. Через два-три часа выигравшие с чайничком, бегут в соседний продмаг за разливным спиртом и закуской. Пьем, конечно, все, у нас коммуна. Почти каждый день мимо нашего дома везут в расположенный поблизости морг закоченевшие в разной позе трупы, братва «гуляет», и я однажды чуть не загулял, но… Говорила ведь мама, что в рубашке родился.
Не могу здесь не рассказать об одном случае, который едва не закончился трагедией. С получки мы как-то отправились в столовую. Сидим поддаем. Надо сказать, что я никогда не считался с моей неполноценной массой тела и хотел не отставать в выпивке да и во всем остальном от других. Так вот, сидим себе, пьем, закусываем, никого не трогаем. Кругом все свои, день получки. Все уже в приличном, т.е. скотском состоянии. Но это тоже дело привычное. Домой пойду не один, а с соседом по комнате - штурманом из Благовещенска. Тут какой-то обнаглевший местный, не из знакомых, хватает с нашего стола граненый стакан с водкой и отправляет его в свою глотку. Мой сосед ему врезал в подбородок так, что этот здоровяк расстелился на полу, а я горячий кавказский парень взял со стола тупой нож и пытался ему перерезать горло. Что тут поднялось! Крик, шум, визг… Меня друзья через окно для выдачи обедов сунули на кухню, благо шеф-повар была сожительницей Сан Саныча. Мы-то сбежали, а многих ни в чем не повинных приехавшая милиция загребл.
Морозы были самые лютые - 58 градусов. Мы с другом чуть-чуть не добрели до своего дома и свалились замертво у соседнего. Последнее, что я помню, это свет автомобильных фар в тумане и кто-то, выволакивающий меня из-под колес. И тут мой ангел-спаситель опять спасает мне жизнь. Отец моей хозяйки, живущий с соседнем доме, вышел проводить гостя и говорит: «Увидел двух парней, лежащих без движения. Перевернул одного, вижу свой и побежал за санками и за подмогой». Моего друга поднял и дотащил его родственник, а меня привезли на санках для дров. Утром очухался: пальцы, как сардельки. Вызвали из соседского морга «скорую», которая меня и увезла во вновь выстроенную больницу. Вопрос стоял об ампутации пальцев, боялись гангрены. Но молодой хирург узнал во мне своего спутника и сказал: «Ампутировать всегда успеем, надо попробовать спасти». Волдыри на моих кистях обрезали, густо намазали мазью Вишневского и отправили домой.
Выхожу на центральную улицу. Рядом гастроном и остановка автобуса, который ходит с частотой через 20-25 минут. Замерз, зашел в гастроном погреться, а автобус уже проехал. Часика через два захотел по малой нужде, а ширинку расстегнуть не могу, у меня вместо пальцев култышки. В полуобледеневших ватных штанах, в ватной телогрейке, и не в своих огромных валенках снова захожу в гастроном. Вылитый босяк. Какая-то старушка протягивает мне рублик и говорит: «Купи себе калачик, касатик», Ох, как я тогда хотел провалиться сквозь землю и про боль свою забыл и про опасность вообще остаться без пальцев.
Уже не помню, как я все-таки к полуночи добрался до дома. Бюллетенел ровно две недели. Когда я вышел на работу, мне по ошибке бухгалтер и зарплату начислил и бюллетень оплатил. Я сказал своему шефу, а он говорит : «Помалкивай, государство не обеднеет». Я смолчал. А через месяц брошенная моим шефом комсомолка из бухгалтерии, чтоб ему отомстить, вывела меня на чистую воду. А я, как уже говорил, зам. секретаря комсомольской организации. Из комсомольского собрания, на которое прибыл аж 2-й секретарь горкома комсомола, ребята устроили балаган. Он говорит: «Предлагаю исключить из комсомола», а они галдят: «Поощрить, премию выписать» и т.п. Собрание сорвано. Бедный функционер решает вызвать меня на ковер в горком, а я просто не иду туда.
В общем пока суть да дело, уже весна, открывается навигация, и я получаю назначение уже не вторым, а первым помощником механика. Только меня и видел якутский горком комсомола…
Итак, теплоход «Беркут». Звучит гордо. Но в действительности это обычный маленький пассажирский теплоход, который ходит у нас по Москве-реке и называется «речным трамваем». Для дальних рейсов там соорудили дополнительно две каюты. Одну из них занимают две девчонки-матросы в юбках, которые выполняют все команды капитана, кроме той, о которой вы могли подумать. На это табу, неписаный флотский закон. На свое судне никакие шуры-муры. На другом сколько угодно, и наши не упускают случая. Гормоны играют, а понятия о нравственности и девчачьей гордости не для этой публики. На севере все очень просто. Без предрассудков.
В Якутске перед самым отходом в далекий рейс мой ангел-хранитель опять не покинул меня своими заботами. Мне понадобилось на прощание повидать Володю Ломоносова, который должен был на том же «Кишиневе» отправиться на север. Его теплоход пришвартован к дебаркадеру (плавучая пристань), а трапа нет, т.к. навигация еще не началась. Носом к берегу и кормой к дебаркадеру стоит милицейский катер. Ледоход еще не кончился, и река поднялась метров на 8, едва ли не вровень с обрывистым берегом. Я в телогрейке, кирзовых сапогах, пробираюсь на корму катера и прошу стоявших здесь ментов меня приподнять, чтоб я потом мог подтянуться на руках до борта. В тот самый момент, когда меня приподнимают, они своими ногами отталкивают корму катера. Мне на покатой палубе дебаркадера зацепиться не за что, и я в полном снаряжении падаю в ледяную воду, т.к. плавать я не умею, столбиком отправляюсь ко дну. В несколько секунд пронеслась перед глазами вся моя жизнь, представил себе ужас мамы. Когда всплыл на мгновение, то оказался лицом к дебаркадеру. Лишь бы не затянуло под днище – мелькнула мысль, и последним усилием воли я оттолкнулся ногами от дебаркадера. Меня подцепили багром и вытащили. У меня от страха истерический смех, сказать ничего не могу. Бегу к себе на «Беркут», где согреваюсь спиртом.
Вот тут я маму помянул не добрым словом. Ведь никто из нас, трех братьев, не научился плавать. И только потому, что у мамы был маниакальный страх за нашу жизнь, и она нас никогда не отпускала купаться на озеро Лиси, ни на Черепашку в Тбилиси, а в сибирских реках не очень-то поплаваешь, потому что температура воды даже при жаре свыше 30 градусов, редко подбирается к 15 градусов. Плавать я научился только в 37 лет, когда мне вырезали половину левого легкого и велели для разработки оставшейся половины ходить на плавание. Брату Димке же его неумение плавать стоило жизни, если он действительно сам утонул, а не был утоплен.
Итак, ледоход завершился, и мы отправляемся на приток Лены - реку Витим. Это знаменитая Угрюм-река. Нас пока трое – капитан Костя Ярыгин, механик Володя Шмигель и я. Помощника капитана и девчат-матросов нам добавят в Пеледуе. Мы - единственное пассажирское судно на Витиме. Мы ходим по маршруту Пеледуи - Бодайбо и дальше еще 100 с лишним километров, где река формально не судоходна. Я, как и на Нижней Тунгуске, наслаждаюсь красотами берегов. Останавливается, где только нам вздумается. Мы - полные хозяева. Сами продаем билеты, сами их проверяем. Мы элита маленького городка. Бодайбо славится на всю Якутию своим пивом, а нам директор пивзавода подвозит его ящиками на своем транспорте. Целая телега. Я за компанию тоже беру пару ящиков, хотя пиво не люблю, тоже пью за компанию, чтобы не быть «белой вороной». У меня в рубке всегда два ружья – мелкашка капитана и мой дробовик. Диких уток и прочих водоплавающих - тучи. Не пуганые, подпускают близко. Я прямо из рубки над головами бедных испуганных пассажиров, которые сидят в летнюю жару на палубе, сначала делаю прицельный выстрел, потом в хвост взлетающим. Есть добыча, но ведь ее нужно выловить из воды. Делаем крутой разворот, а дичь уже отнесло течением, делаем еще один разворот и сачком девчонки вылавливают добычу, иногда приходится делать несколько разворотов. Пассажиры пугаются и от стрельбы и от сильного крена, но жаловаться некому. Мы ведь уток бьем не только ради охотничьего азарта и собственного пропитания, но и своих чиновничков угощаем свежей дичью.
Контингент наш в основном старатели. Тогда этот промысел разрешили, и началась «золотая лихорадка». Мужики по несколько человек, чаще освободившиеся уголовники, сколачивали небольшие бригады и отправлялись на поиски удачи. Денег они не считали, и мои старшие товарищи иногда «уступали» им свое пивко. Я же изредка посасывал эту жидкость только чтоб не отставать от других. Охлаждали мы пиво, опуская его в сетке за борт, там больше 12-15 градусов никогда не было.
Помню, как однажды на пути из Бодайбо среди ночи случился страшный переполох. Вахта была не моя, и я мирно спал в своей каюте. Нас догнал милицейский глиссер, и несколько вооруженных чекистов стали проверять документы и обыскивать судно. Шмон (обыск) продолжался до самого утра. Потом мне сказали, что какая-то бригада не сдала добытое золото. Речь шла о целом пуде. У нас они ничего не нашли.
Очень романтическая история случилась со мной примерно через месяц после начала навигации. Я уже писал, что наши девчонки были отнюдь не недотроги, но не с нами. Одна из них Люба длинная и тощая, отличалась особой похотливостью и, как говорила по секрету ее подруга Лена, специально уехала из родного Красноярска, чтобы подальше от родителей безоглядно утолять свои страсти. Когда однажды наш капитан попрекнул ее тем, что она «уж слишком» и могла бы иногда вести себя повоздержаннее, она с обидой отпарировала: «Я же не железная». Так ее и прозвали «не железная».
Вторая, по имени Леночка, намного симпатичнее и почти равнодушная к мужчинам, была изрядная хулиганка. Эта деревенская девчонка буквально фразы не могла сказать без бранных слов. Я тоже умел выражаться не менее красноречиво, чем она, все-таки шестой год в Сибири, но употреблял свой богатый к тому времени словарный запас только по делу, за что и не пользовался авторитетом у девочек. Вообще народ наш не любит смирненьких и воспитанных. Я вспомнил свое тбилисское детство, и как мы издевались над интеллигентообразными, в шляпах, в очках и с зонтиками. Я конечно не хотел, чтобы меня принимали за маменькиного сыночка. Вот как среда формирует нас самих. Сначала с Леной, потом с Любой и с другими стал разговаривать на их родном матерном русском языке. О какое для меня будет открытие, что язык этот повсеместен не только в Сибири, но и по всей России. Объездив по командировкам почти всю страну, почти все великие стройки коммунизма, убедился, что он доминирует повсюду и среди всех – от высших руководителей министерств до последнего разнорабочего. Особенно в строительстве. Словом, стал я свой.
Как-то в одном из населенных пунктов нашего маршрута девчонки попросили капитана провезти без билета до Пеледуя их подругу. Есть в Якутии порода девчат, называемых «сахалярками», это помесь якут и русских. Девчонки эти фантастической привлекательности: глазки чуть раскосые, волосы, как смоль, и кожа – кровь с молоком. А еще без ложных понятий о девичьей гордости и говорят, в постели огонь. Ну это пока только говорят. А я то не знаю. Меня в возрасте 9 лет учила 13 летняя соседка, как дети делаются, но я так ничего и не понял, да и удовольствия никакого не получил. Мы отправляемся в рейс, я заступаю на вахту, а через пару часов Лена просит пустить в мою пустую пока каюту Зою. Я рад ублажить такую красивую девчонку, тем более их подругу. Но наступает ночь, и мне очень хочется спать, тем более что в моей каюте одна койка свободна.
У штурмана очередной запой и его в рейс не взяли. Даже мы, механики, легко справляемся с управлением и только при прохождении Венчального переката капитан сам встает к штурвалу. Почему Венчальный? Потому что река здесь делает крутой зигзаг. Два поворота под углом почти 90 градусов очень часто баржи, буксируемые на длинном тросе, не успевали их миновать и разбивались вдребезги. Эти изумительной красоты цветные скалы «повенчали» со смертью немало людских душ, пока не догадались не буксировать баржи, а толкать.
Итак, я вахту отстоял, и как говорится, на заслуженный покой. Но покой нам только снится. Моя Зоя мирно посапывала, и я смирнехонько залез на верхнюю койку. Лечь-то лег, а заснуть не могу. Гормоны играют, кровь бурлит. Проворочившись час, спускаюсь вниз, достаю заветную бутылку и для храбрости делаю большой глоток. Зоечка проснулась, глянула на меня широко раскрытыми глазами и как мне показалось, поощрительно вздохнув, отвернулась к стенке. Я еще глоток и робко прилег рядом. Я уверен, что она не спит и постепенно пристраиваюсь рядом. Никакой реакции, никакого возмущения моим поведением. Даже слегка покашливает, чтоб я понял, что она не спит, а я уже изнемогаю и через несколько минут начинаю свои домогательства. Ах, что тут началось. И лукавый смех, и слезы, и острые ногти.... Но не встает и не уходит из каюты... Словом, промучав меня всю ночь, наутро она ушла. Я не сомневаюсь, что она уже все рассказала своим подружкам и посрамленный боюсь выйти из своей каюты. Мы уже давно стоим у Пеледуйской пристани. Все пассажиры давно сошли на берег. Наши мужики пошли по своим делам. Я тихонечко выбираюсь из своего «логова» и только за часок до отправления в обратный путь возвращаюсь на свой теплоход. А Зоя никуда не делась. Они на камбузе все еще прощаются. Я пытаюсь незаметно прошмыгнуть к себе, но не тут то было. Камбуз находится прямо рядом с трапом, ведущим в кормовой салон, где находится моя каюта. Меня девчонки просят с ними выпить «на прощанье». Я уже принял на берегу и совесть меня уже не так сильно мучает, т.е. мне уже не так сильно стыдно, но все-таки…
Я никогда не был крепким выпивохой, но очень стеснялся своей алкогольной «неполноценности», поэтому старался пить почти всегда на равных с другими, после чего страшно мучился целые сутки, а то и больше. Мне не только бывалых мужиков, но даже этих лихих девчонок не перепить, а слабость показать гордость не велит. Не помню, сколько мы выпили, но проснулся я не от мерного рокота двигателей, а от того, что меня усердно теребят. Я просыпаюсь и картина, которая мне только в сладком сне могла присниться. Мы уже в обратном рейсе, а рядом со мной лежит обнаженная Венера, только чуть меньше ростом и с раскосыми лукавыми глазами, и нетерпеливо будит меня. Эта моя первая ночь с женщиной будет мне грезиться и в мой последний смертный час.
Почти месяц Зоя каталась со мной по бурному Витиму, и мои старшие товарищи уже встревожились. Они знали, что мои родители и младший брат уже живут в Москве и с нетерпением ждут меня. Они знают, как прошедшие с ранних лет огонь и воду сибирячки умеют женить на себе бесхитростных маменькиных сынков. Сначала мне рассказывают о ее якобы недоброй «славе». в Пеледуе. Я ничему не хочу верить. Любовь слепа. Потом ее попросту выгоняют. Моей печали не было предела. Девчонки мне очень сочувствовали, но ничем помочь не могли. Они меня тоже давно полюбили и рады бы своим телом компенсировать мою утрату, но «не положено». Не по уставу, а по неписанному флотскому закону.
Лето подкатило к концу. Уже не было такого страшного зноя, как в июле и августе, но было еще очень тепло. Поредели комариные тучи, почти перестали нас беспокоить и прочие насекомые - страшный бич Сибири. Мы отправляемся в свой последний рейс в верховья Витима - Усть Нерпо. Берега Витима почти целиком дикие. Там на сотни километров даже избушки бакенщика не встретишь. Выше Бодайбо река считается официально несудоходной, и нас туда посылают нечасто, примерно раз в 2 недели по мере необходимости. Навигация закрывается, и наш теплоход – последняя возможность для припозднившихся граждан выбраться оттуда до зимы. Самолеты туда тоже не летали – кругом горы, а вертолеты тогда еще только стали выпускать. Добрались мы в те края нормально, хотя вода уже прилично убыла, и местами под килем оставалась глубина меньше метра.
Рано утром 14 сентября мы отправились с ветерком в обратный рейс. Тут течение больше 15 км в час плюс наша скорость. В общем, несемся почти со скоростью тогдашнего автомобиля.
Едва тронулись, слышу в своем машинном отделении страшный грохот, и наш «Беркут» медленно кренится. Я в ужасе выскакиваю на палубу и быстро осознаю масштаб катастрофы. Мы стоим носом к левому берегу у устья горной реки Нерпо. Из горных рек нередко опускается на фарватер очень густой туман. Он буквально стоит стеной. Надо срочно остановиться, а для этого необходимо развернуться против течения. Наш штурман совершает этот маневр, но не успевает, и теплоход сносит на камни, выброшенные горной речкой почти до середины Витима. Коварство этих горных речек очень трудно описать. Обычно реки вообще не видно: она течет, но течет под собственными же камнями, но стоит где-то пройти дождю и она превращается в могучий поток. Весеннее половодье дело ожидаемое и понятное, а вот летом и особенно к осени, когда ее не только не видно, но и почти не слышно, возможны сюрпризы. Ты можешь отправиться на денек на противоположную сторону на охоту или по ягоды и к вечеру не попасть к себе домой. Очень немногочисленное местное население это хорошо знает и внимательно следит за погодой.
Ну а мы? А мы пока сидим и счастливы, что нас хотя бы не перевернуло. Я совсем недавно узнал, что наш однокашник утонул этим летом на Енисее вместе со своей командой на перевернувшемся от буксирного троса катере. Буксируя груз, нельзя делать резкие повороты. И это все знают... пока трезвые. Уже на другой день вода так убыла, что можно было дойти до берега. Беда бедой, а жизнь продолжается. Я беру свое ружье и по камушкам добираюсь до берега.
В самом устье Нерпо небольшой, но очень добротный сруб, в котором живут профессиональные охотники. Это якут с русской женой. Их очень талантливая дочь учится в Иркутске в художественном училище. Их все знают. Прор якута говорят, что он из мелкашки белке в глаз попадают, но я не очень верю. Побродив по окрестностям, полакомившись ягодами, возвращаюсь обратно. Тут ягод такое огромное количество, что не сходя с места ими можно обожраться. Собирать некому. Только птицы поклевывают понемногу.
Недалеко от избы охотников натыкаюсь на странное деревцо. Оно сплошь увешено каким-то лоскутками и странными игрушками, как новогодняя елка. Делаю несколько выстрелов по «игрушкам» - и домой, т.е. на теплоход. Утром следующего дня приходит на теплоход якут и жалуется капитану: кто-то надругался над их сакральными амулетами. Признавшись в своем смертном грехе, объясняю, что сделал это по неведению, прошу прощения и уж не знаю, как искупить свою вину. К счастью, якут, узнав, что я механик, прощает меня и даже приглашает к себе. Оказывается, что у него давно испортился патефон, а я – не только механик, но и слесарь неплохой. Приглашение принято.
Время есть. Наш теплоход стоит. К нам уже отправили баржу с мощным трактором, стотонными железнодорожными домкратами и целой бригадой спасателей. А я пока отправляюсь к своему новому знакомому. С патефоном я разобрался очень быстро, проверил - играет, и счастливый, что прощен окончательно, собрался уходить, но не тут то было - обрадованный хозяин без угощенья не отпускал. Хозяйки дома не было, но в примитивном ложе лежал младенец. Хозяин объяснил, что дочь - наивную и доверчивую провинциалку - в Иркутске совратили и вот результат. Что ж, дело обычное.
На столе появился уже разведенный спирт, так любимые мной с Заводовских времен соленые грузди, свиное сало и картошка в мундирах. Ну в общем обычный такой сибирский ассортимент. Мы выпили по одной, по второй. Хозяин заварил крепкий чай и положил туда топленое сало. На мой удивленный взгляд сказал, что это и вкусно и полезно и в дальнейшем не закусывал спирт, а запивал чаем. Ребенок заплакал, и дедушка, макнув какую-то тряпочку сначала в чай, потом в спирт, сунул ее младенцу в рот. Дитя замолкло, и он продолжал беседу. Я ему, видно, очень понравился, и он мне сначала поведал, сколько у него оленей, по сколько белок и соболей они с женой, тоже знатной охотницей, настреливают и отлавливают каждый год. А затем с места в карьер предложил мне жениться на его красавице-дочери и стать наследником всего его несметного состояния. По словам хозяина, других наследников у них с женой нет, брак был очень поздним, и они уже не очень молоды. Я выразил ему свою признательность и заметил, что вряд ли понравлюсь невесте. «А она тоже не большая», - парировал он. Мы оба уже прилично захмелели, и я стал прощаться, бурча что-то о том, что всем надо это обдумать, а пока надо спасать теплоход, ведь скоро шуга пойдет. Шуга – это куски льда, которые заполоняют реку перед ледоставом.
На теплоходе я очень позабавил своих товарищей живописным рассказом о моем сватовстве, и вскоре мы об этом забыли. Через пару дней, как-то утром, в иллюминатор моей каюты сунулось очень смазливое личико и быстро скрылось. Мне показалось это каким-то сказочным явлением, и я в два прыжка выскочил на палубу. Моя «нареченная» ловко орудуя шестом по мелководью, быстро плыла к берегу. На носу лодки я заметил «козлы». Значит, она возвращалась с ночной рыбалки на острогу. Технология такова. Специальная древесина, которая очень ярко горит, разжигается на носу лодки. Рыба плывет на яркий свет и прирожденный рыбак ловко бьет острогой свою добычу, которой тут как в аквариуме очень много. А вода как слеза ребенка. На глубине 3-4-х метров гривенник виден. На притоке Витима Маме, где добывают слюду, на дне, усыпанном слюдой, еще лучше видно все. Вот почему славится бодайбинское пиво. Главное дело в воде. Вот, что нам надо экспортировать, а не нефть.
На другой день наш радушный хозяин принес нам целый туесок малосольного линка. Это одна из многочисленных видов форели. Тает во рту, как масло. Чуть присолили и сразу можно есть. Замороженную рыбу – строганину - едят зимой все северные народы. Они строганину едят и из мяса, в основном из оленины. Я пробовал, мне понравилось и от цинги верное средство. Очень интересно едят якуты вареное мясо. У них ножи заточены только с одной стороны. Взяв большой кусок в зубы, они ловко обрезают его у самых губ. На Байкале тамошнюю форель – омуль – чалдоны едят только с «душком», т.е. когда немного протухнет. Я этого не могу понять, как моя половина не может понять, как можно есть пахнущий грязными носками грузинский сыр «Гуда», а мои внуки Рокфор на дух не переносят. На вкус и цвет товарища нет.
Через недельку прибыла подмога с трактором, лебедками, мощными домкратами, и к концу месяца мы снялись с проклятых камней. Все работы очень усложнял нестабильный уровень реки. Вода то уходит, так что мы оказываемся на камнях и начинаем подводить домкраты, то вода снова прибывает, но не на столько, чтобы нам всплыть. И всплыть не можем и по пояс в ледяной воде не поработаешь.
А был еще ужасный случай. Протянутый на противоположный берег стальной трос, который тянули сразу несколько лебедок и трактор, лопнул, как гитарная струна, и блеснул прямо над нашими головами. На сей раз мой ангел спас не только меня, но и полдюжины отцов семейств. Спасибо, Ангел – я твой должник.
Итак, мы спасены и держим путь в Пеледуй. Мой капитан и механик, оба из Якутска, и надо успеть туда добраться, а уже пошла шуга. Мы все распрощались, и они без пассажиров рванули в Якутск, а мне нужно совсем в другую сторону, на юг. В Москву к родителям и брату. Денег я подзаработал прилично и могу с гордостью предстать перед родителями и перед младшим братом можно прихвастнуть. Оказии на юг нет, пассажирские суда уже не ходят, а шуга все гуще и гуще. В речных протоках и заводях уже стабильная корка льда, которая все утолщается и утолщается. И тут повезло. Два допотопных колесных парохода, идущие с севера, направлялись в Керенск. Если добраться до Керенска , то дальше можно на кукурузнике до Усть-Кута долететь.
Пока плыли переломали у колес добрую половину лопастей и потеряли один из двух якорей. А тут опять невезуха. То резко вдруг приморозило, а теперь оттепель, облачность и самолеты не летают. Три дня неприкаянный в грязном зале ожидания. Наконец, иду на посадку, залезаю в 2-х местный кукурузник. Два пассажира сидят друг против друга по пояс снаружи, впереди пилот. У меня нервный шок и как-то сразу в туалет захотелось. Но у меня с собой было… Делаю несколько глотков, угощая обрадовавшегося моей запасливости спутника и ждем команды диспетчера на взлет, а команды нет. Тревожное ожидание затягивается, а нам минут кажется часом. И вот отбой. Небо снова закрыли метеорологи. Лишь на четвертый день снова посадка, но на сей раз самолет уже посолиднее – 8 местный АН-2. Тоже драндулет, но кабина хотя бы закрытая. По бортам две лавочки по 4 человека. Напротив моя милая матроска Любаша вся зеленая от животного страха. Тоже боится высоты, но ей нужно в Красноярск к родителям. Короткий, но жутко тряский разбег, и мы отрываемся от грунтовой поверхности, которую называют взлетной полосой. Медленно набираем высоту. Я любуюсь уже заснеженными пейзажами, я с такой высоты тайгу еще никогда не видел. Река местами уже почти стоит и вдруг, о чудо!, «Катер», - говорит кто-то. Не может быть. Ведь навигация уже закрыта, и лед у берега уже стоит, и лишь на середине непокорной стремнины еще плывет густая шуга. Моя Любаша уже блюет в какую-то тряпку, а я встаю и иду к противоположному иллюминатору. И вдруг… Пол кабины уходит из-под ног. Не знаю, сколько метров была эта воздушная яма, но пилот потом сказал, что в такую он попадает впервые. Ну выбирают же себе люди такие опасные профессии…
Итак, я в аэропорту Усть-Кут, отправляюсь на железнодорожную станцию Лена и я уже еду в Москву…
Tags: Дионисиади, греки, понтийцы
Subscribe

  • О патриотизме

    В последнее время, довольно длительное время уже, это слово все уши прожужжало. Как, мол, это правильно и хорошо, быть патриотичным, носить ленточки…

  • Если Солнце взойдет, с ваших крыш съедет снег... (с)

    Катаюсь, значится, сегодня снова по подземельям московским, слух мой ласкает тоталитарный реггей в исполнении Олди. ...ваша личная жизнь... как…

  • Sovok is coming back. Scheiße!!!

    Случилось тут давеча выбраться из подземелий московских на Кузнецком мосту. Выбрался и сразу глаза закрыл. Все стало какое-то рафинированное…

promo kromni july 6, 2020 22:42
Buy for 10 tokens
Дорогие гости Черногории! Предлагаю Вам свои авторские индивидуальные экскурсии - совершить увлекательное путешествие по этой удивительной и красивой стране. Я живу здесь уже больше восьми лет, обошел практически все известные достопримечательности, а также места, куда не ступала нога не только…
Comments for this post were disabled by the author